USD: 74.16
EUR: 87.23

Эксперт МихаилТамм

МихаилТамм
доцент МГУ
943
«В подавляющем большинстве стран статистика отвратительная»

Сколько на самом деле умирает от коронавируса и когда кончится самоизоляция? Интервью доцента МГУ Михаила Тамма
Число зараженных коронавирусом в мире превысило 3 млн случаев, и большая часть развитых стран находятся на карантине. Вместе с тем граждане уже устают от продолжительной самоизоляции, и в России звучат предложения ослабить карантинные меры. Стоит ли это делать? Власть принимает решения, используя данные математических моделей о ходе эпидемии. А пользователи интернета каждый день изучают графики эпидемиологического подъема, ожидая выхода на плато и прохождения пика. О том, как правильно интерпретировать цифры эпидемии, Znak.com поговорил с математиком, доцентом МГУ Михаилом Таммом.

«В момент, когда вы составляете модель, вы понимаете, что так не будет»
— Михаил Владимирович, последние три месяца мы видим очень много моделей с прогнозами ситуации с коронавирусом в медиа, и, кажется, ни одна до сих пор не сбылась. В начале эпидемии в Китае была страшная таблица-прогноз, обещавшая стране сотни тысяч умерших уже в январе, но этого не произошло. Почему такие прогнозы не сбываются?
— В каком-то смысле тут не может быть работающих моделей. Поведение системы, которую мы моделируем, очень чувствительное: вы что-то немного поменяли, и итоговый ответ поменялся достаточно сильно. Другая проблема в том, что вы никакие параметры не можете определить точно, и любое приблизительное определение параметров дает большой разброс вариантов. Но это еще полбеды. 

Главная проблема в том, что этот процесс не развивается органически. Моделировать можно какой-то процесс, который запущен и идет своим естественным течением. А этот процесс естественным течением не идет. Как вы заметили, мы с вами живем сегодня совсем не так, как два месяца назад. Наши ответы на происходящее очень масштабные. И было бы довольно странно ожидать, что процессы будут развиваться в точности так, как было до этого.

Тот же Китай полностью прекратил все сообщение между городами, закрыл провинцию Хубей, выставил на ее границах военных. Было бы удивительно, если бы после этого у них все пошло по тому же сценарию, по которому шло до этого. Когда я сам влез в моделирование этой ситуации, я сказал, что 100–120 тыс. человек в Москве может умереть, если никаких мер не предпринять. Но это не значит, что так и произойдет. Это ориентир — что было бы, если бы меры не предпринимались. Невозможно представить, что мы будем сидеть и смотреть, как у нас 120 тыс. человек за два месяца умирает и ничего не предпримем. Даже в момент, когда вы составляете модель, вы понимаете, что так не будет. Такой расчет — это некий ориентир, от которого надо отталкиваться, но не прогноз.
— Кто рассчитывает эти модели и на каких основаниях? Это могут делать только эпидемиологи, математики или предсказанию других специалистов тоже можно доверять?
— Кто по профессии конкретно садится и считает — не имеет большого значения: этим занимаются эпидемиологи, биологи, специалисты по анализу данных, демографы и кто угодно. Людей, которых тема волнует и которые умеют пользоваться математическим аппаратом, довольно много.
Если говорить про основания, то существует два класса моделей с содержательной разницей. Первый — если вы закладываете в модель чистую экстраполяцию данных на основе прошлых результатов и потом пытаетесь приблизить график с помощью кривой, которая кажется вам подходящей для этого. Такой подход довольно распространен, в частности, вроде бы так выглядят даже прогнозы, которые кладутся на стол Трампу. Если вы хотите предсказать что-то на короткий срок, например на два дня, это может работать лучше, чем что-то другое.
Но на длинные сроки такой подход работать не может, потому что динамка зависит от реакции государства и правительства на кризисную ситуацию, а ее невозможно предсказать, только глядя на старые данные. Глядя на историю заражений предсказать, что Швеция не объявит локдаун, а Финляндия — объявит, невозможно. Это зависит от воли конкретных лиц. Второй вариант — модели, которые имеют какое-то эпидемиологическое содержание. Это когда вы пытаетесь понимать логику естественно-научного процесса, то, как распространяется эпидемия.
— Например?
— В частности, банальная вещь, которая будет в каждой модели, — заразность болезни. Невозможно заразиться заразной болезнью, никак не взаимодействуя с зараженным. С другой стороны, когда вы заразились, вы сами еще какое-то время не заразны. А потом, ближе к концу инкубационного периода, вы начинаете быть заразными. Это нужно учитывать в модели.
Модели могут быть разной степени сложности. Мы знаем, что у кого-то болезнь идет легко и быстро, у кого-то тяжело и ужасно медленно. Разброс данных очень большой, и тут можно придумывать разные более или менее правдоподобные модели, описывающие неоднородность в обществе. Все знают, что эта болезнь более опасна для стариков, так что естественно ожидать, что они больше озабочены тем, чтобы меньше контактировать с окружающими. Это можно как-то включить в модель.
Что-то зависит от географии. Если речь идет о большом городе, как Москва или Екатеринбург, где все ездят на работу, пользуются общественным транспортом, вспышка пойдет очень быстро, если в одном районе города кто-то заболел. А если вы пытаетесь моделировать Россию или город с областью, то там есть очень разные районы и группы. Где-то имеет значение не внутреннее распространение внутри населенного пункта, а занос снаружи; в какие-то места можно вообще не занести болезнь.
Но в первом приближении какими-то из таких усложнений можно и нужно пренебречь. Дело в том, что чем сложнее модели, тем больше в них параметров и тем больше данных нужно для их калибровки, а наблюдаемых данных не так много. В маленьких населенных пунктах данные очень «шумные». Поэтому важно не переусложнить модель.
— Второй подход, естественно-научный, позволяет рассчитывать что-то на дальние сроки?
— На дальние сроки предсказать что-то невозможно. Это нерешаемая задача, потому что то, что будет через четыре месяца, зависит от решений, принятых властью через два месяца, которые предсказать нельзя. Но полезно обрисовать класс возможных сценариев развития событий и выбрать, что мы считаем оптимальным. В том или ином смысле тут все сценарии плохие, но если мы хотим оказаться на одной кривой, а не другой, надо думать, что мы можем для этого сделать. Это осмысленная постановка вопроса. И если мы хотим этого, то модели первого класса бесполезны совершенно. Другое дело, что к моделям второго класса тоже надо относиться с большой долей осторожности.

«Вопрос в том, существует ли решение, которое позволяет избежать смерти 0,5% людей»
— Какие исходные данные в нашей ситуации отсутствуют, а на какие мы можем опираться с большой долей доверия?
— Мы увидели, что в мире, в котором мы привыкли существовать до февраля 2020 года, вирус распространяется очень свободно. Чему равен в точности коэффициент распространения, сколько человек заражает один больной — на самом деле сказать нельзя. Ошибка в 50% туда-сюда вполне возможна, и там, где мы говорим, что один человек заражает троих, значение вполне может быть 2,5 или 4. Но это точно не 1,5 и не 10. И некоторые вещи не очень сильно зависят от того, 2,5 это или 4.
Например, количество людей, которое должно переболеть, чтобы пандемия прекратилась, это 50% — если коэффициент 2; 80% — если это 5. Может быть 50%, может быть 80%, может быть что угодно между. Но точно не меньше и не больше, это можно довольно уверенно говорить.
Летальность этой заразы тоже определена с довольно широким зазором, но с точностью плюс-минус два раза мы знаем. То, что она не меньше, чем 0,5%, и не больше, чем 1,5–2%, мы можем говорить более-менее уверенно.
Дальше не нужны особо сложные модели. Просто умножая эти показатели, вы можете утверждать, что от 0,25 до 1,2% населения может умереть, если пытаться «доболеть» до группового иммунитета. И большинство из нас скажет, что это неприемлемо высокая цена и что надо искать другой вариант.
В зависимости от того, как вы попытаетесь «доболеть» до этого состояния — с более жесткими или мягкими ограничениями, — потери могут быть разными. Но то, что цена попытки обрести групповой иммунитет такова — это более или менее устойчивое предсказание. Оно скачет в четыре-пять раз вверх-вниз, но не в 50 раз туда-сюда. Это важнейший и очень легко получаемый без сложных моделей устойчивый ориентир, вокруг которого все и крутится. И дальше встает вопрос: существует ли решение, которое позволяет избежать того, что у вас 0,5% людей умерли, или надо зажмуриться, закрыть голову руками и пережить этот страшный момент?
— Если говорить про летальность, мы знаем, что Китай ее определенным образом занижал, не внося в статистику бессимптомных больных, а Италия показывает больше 10%, потому что часть не тестируется. В России данные отличаются и от первых, и от вторых. Чьей статистике мы можем доверять?
— В подавляющем большинстве стран статистика отвратительная и не говорит ни о чем. Но у нас будут данные по смертности, которые в том числе и в России собираются неплохо, потому что сложно в массовом порядке скрыть смерть. Когда они будут, мы сможем оценить избыточную смертность — и это и будет ответом на вопрос. Кажется довольно логичным, что летальность не очень отличается от страны к стране. Это не специальный вирус, который поражает исключительно ломбардцев.
Вглядываться в цифры по России сейчас нет никакого смысла, потому что большинство болеющих еще не переболели. Но в Нью-Йорке недавно провели слепой тест и обнаружили, что там 14% уже переболели, при этом 0,1% жителей Нью-Йорка уже умерли, по официальным данным. Из этого мы получаем 0,7% летальности. При этом большая часть тяжело болеющих людей еще не доболели, а как мы видели по ситуации с Diamond Princess, люди умирают и через месяц, и через полтора. Если верить Нью-Йоркской точке, то это указывает скорее на то, что летальность ближе к верхнему краю интервала, то есть к 1,5%. Но, может быть, у них не очень хороший тест на антитела и они кого-то пропустили.

Тестирование на коронавирус в Таиланде
С другой стороны, возьмем тот же Diamond Princess. Там летальность 1,9%, но там очень пожилой состав болеющих. Если пересчитать на типичную для больших стран возрастную пирамиду, то, насколько я понимаю, летальность будет скорее ближе к нижнему порогу в 0,5–0,7%. Есть ощущение, что много найдено в Южной Корее, потому что они остановили вспышку, а для этого надо на какой-то момент найти всех болеющих или почти всех. У них смертность около 2%, но реально она меньше потому, что нашли не всех. Все эти случаи с подробным сбором статистики дают летальность, которая ложится в указанный нами интервал. Поэтому убеждение, что это обычный грипп или даже слабее с летальностью 0,1 или 0,05%, явно непохоже на правду. С другой стороны, смотреть на цифры Италии, где летальность выше 10%, и от этого впадать в ужас — тоже неправильно, потому что там и смертность-то недооценена, а то, что количество случаев неверно оценено, это совершенно очевидно. Потому что там было прямое указание: если вы не умираете, сидите дома.
Другое дело, что статистика по избыточной смертности по северной Италии уже есть. И там скачок очень большой, она выросла в 2,5–3 раза. И более того, она выше, чем официальная смертность от COVID-19. Но Италия — единичная страна, в которой очень большая вспышка. Кажется, нигде в развитых странах такого больше нет.
«То, что мы видим на графиках, отражает ситуацию, какой она была три недели назад»
— Есть ли в мире какая-то страна, на статистику которой Россия может ориентироваться, чтобы понимать свое будущее?
— В какой-то момент мы шли с некоторым запаздыванием за Турцией (на сегодня там зафиксировано уже 110 тыс. случаев заражения и 2 тыс. 805 смертей. — Прим. Znak.com). У них был головокружительный рост в определенный период, когда у нас случаев было мало, а потом началось и у нас. Но эту похожесть не нужно преувеличивать, и это не значит, что у нас будет все так же, как и у них.
В России, я думаю, ситуация в Москве и вне Москвы ощущается по-разному. У нас есть ощущение «близости» проблемы, у меня есть несколько знакомых, которые болеют прямо сейчас. В других местах, где меньше случаев, это, наверное, ощущается как что-то далекое. Но когда случаев мало, очень сложно людей убедить в том, что надо всем закрыться, не ходить на улицу и ограничить общение. С другой стороны, чем раньше это сделаешь, тем проще можно будет ограничить вспышку и ее подавить.

— У меня возникло ощущение, что регионы закрылись даже раньше, чем стоило, — и теперь карантинные меры ослабляются, хотя сейчас опасность выросла в разы.
— В этом есть своя правда. Но в статистике есть еще одна неочевидная вещь. Если вы посмотрите на иностранные примеры — Италия, Испания, Нью-Йорк, — то там вы увидите, что максимум ежедневных приростов заболевших — через 11–13 дней после локдауна. И потом они начинают медленно, с колебаниями и флуктуациями спадать. В Москве неделю назад был максимальный ежедневный прирост. В Перми статистический эффект от их локдауна, который у нас называют «режимом самоизоляции», тоже наступил дней через 17. Зазор очень большой по времени, он, видимо, происходит потому, что все тормознуто работает:  люди поздно обращаются к врачу, им долго делают тесты, потом они не попадают в статистику, потом попадают со второго или третьего раза. Было очень странно, когда спустя две недели после локдауна в Москве не было никакого статистического эффекта. А потом оказалось, что он есть, но на неделю позже.
Поэтому то, что мы видим в статистике, реально отражает риск заразиться три недели назад, в лучшем случае — 18 дней назад. И при всяком принятии решений политиками и гражданами это должно быть учтено.
Задержка очень большая, и когда вы закрывались в начале апреля, тогда на самом деле была ситуация такая, какой вы ее считаете сейчас. А сейчас она — другая, и может быть, получше, чем она была тогда, потому что вы все-таки три недели посидели. И если бы регионы не закрылись, вполне возможно, что ситуация там была бы как в Москве. То есть, гэп [промежуток] между тем, что произошло, и отражением в статистике довольно большой во времени и больше, чем можно было бы ожидать, глядя на западные данные.
— То есть эффект карантина на графиках видно только через 17 дней?
— Эти 17 дней — минимум, если мы говорим о статистике зараженных. Статистика умерших — это еще плюс 7–10 дней. Но при этом статистика умерших в принципе лучше. Там что-то тоже неправильно атрибутируется, но все же мы понимаем, что это вещь более надежная. Потому что в заболеваемости мы смотрим на выявленных, а выявленных подавляющее меньшинство. При составлении моделей и оценок мы, правда, надеемся, что это более-менее устойчивое меньшинство, которое не скачет в разы. 

«Есть надежда, что ситуация улучшится, пока мы сидим в локдауне. Но не надейтесь, что все пройдет через три недели»
— Сейчас часто публикуют графики подтвержденных случаев, где рост идет по экспоненте и пандемия с каждым днем становится все более пугающей. О чем реально может рассказать такой график?
— Насколько мы видим по странам, в которых были давние локдауны и ситуация развивается по хорошему сценарию, быстрого улучшения не бывает. Сложно представить, что где-нибудь заболеваемость будет спадать быстрее, чем вдвое за две недели. У нас может быть надежда, что ситуация улучшается, пока мы сидим в локдауне. Но на то, что через три недели ситуация станет отличной и никто не будет болеть, не надейтесь. Да, из-за запаздывания графики могут показывать ситуацию хуже, чем она есть на самом деле в данный момент, но ненамного.
Оперативный штаб по противодействию коронавируса в Москве
— За чем стоит следить, если хочешь понимать объективную картину происходящего в твоем регионе?
— Вещь, за которой стоит следить наиболее внимательно, — это тестирование. Выход из локдауна обусловлен не только серьезным снижением заболеваемости. Болезнь от нас никуда не уйдет. И если мы пытаемся тем или иным способом досидеть до вакцины и не хотим оказаться в режиме группового иммунитета за счет того, что у нас переболеет половина населения, нам надо будет контролировать распространение другими способами, после того как мы снимем «режим самоизоляции».
— Это возможно?
— В принципе да. Тайвань у себя не допускает вспышки уже четыре месяца, несмотря на то, что туда с декабря начали завозить [вирус]. Мы видим Южную Корею, которая героическими усилиями остановила вспышку без локдауна.
Но для этого нужно тестировать всех на вирус. И пока тестирование не будет быстрое, легкодоступное — доступное как минимум для каждого, у кого есть симптомы ОРВИ, то почти наверняка, когда мы отпустим локдаун, заболеваемость поползет наверх.
У всех нас цель — выйти из состояния, в котором мы находимся. И для этого нужно всеми возможными способами стучать по голове начальству, насколько мы можем это делать с наших низких позиций, чтобы делать массовое тестирование. Без него ничего не выйдет.
— В начале пандемии многие эксперты выступали против массового тестирования. Выходит, этот подход был неправильным?
— До какой-то степени я могу этих экспертов понять. На начальном этапе тестирование бывает ненадежным, и если у вас высокий риск ложноположительных результатов — 5%, а реально заболевших мало, в массе ложноположительных будут тонуть реально положительные результаты. Но сейчас у нас ситуация другая: и тесты получше, и заболевших больше. Поэтому чем дальше, тем более необходимо массовое тестирование. Удерживать без этого распространение болезни невозможно.
— Среди политиков идут споры о том, когда можно считать, что их регион вышел на некое «плато» по заболеваемости. Что по этому поводу говорят прогнозисты, с какого момента реально можно ждать падения темпов заражения?
—  Тут есть две стороны проблемы. Одна заключается в том, что всякая физическая система, близкая к переходному состоянию, флуктуирует больше, чем в иных местах. Какую модель вы ни возьмете, когда она будет близка к коэффициенту воспроизводства 1, она будет вести себя более непредсказуемо, чем в других режимах. И вы будете смотреть на статистику и все равно сомневаться, что темпы заражения перестали расти.
Мне кажется, что если есть неделя без выраженного роста — то, наверное, можно сказать, что есть плато. Но может быть плато и с медленным понижением, и с медленным повышением. И может быть, что у вас понижение, а потом вы ослабили режим изоляции, и через три недели увидите, что опять пошли на рост. Сейчас я смотрю на московские данные, где уже несколько дней новые случаи заражения на одном уровне, и какая-то уверенность, что это «плато», появляется.
— Можно ли в таком случае ослаблять ограничительные меры?
— Ни в коем случае! Во-первых, у вас задержка данных в три недели, и это очень портит ситуацию. Хотелось бы, конечно, этот временной лаг снизить хотя бы до 10 дней за счет быстрого сбора и обработки тестов.
Во-вторых, ваша цель — не продемонстрировать всем, что вы можете остановить рост эпидемии, и отчитаться перед вышестоящими властями. Она в том, чтобы победить болезнь. И плато — это не достижение результата. Вам нужно снижение и уверенность, что вы с него не сорветесь в момент, когда снимете ограничения.
А это достигается другими методами контроля. Понятно, что выход на плато сам по себе большая радость: это означает, что через три недели не будет полного коллапса. Но если снять локдаун, то он будет через шесть недель. И чтобы его снять, надо, во-первых, снизить заболеваемость и, во-вторых, научиться ее контролировать без локдауна. Если у вас сотни тысяч заболевших, вы с этим не справитесь. Но если вы это на порядок снизите, то задача станет легче. Поэтому локдаун должен тратиться на то, чтобы наращивать институциональные и технологические возможности, чтобы можно было его снять и контролировать эпидемию.
В некоторых регионах продолжают вести службы в храмах, несмотря на наложенные ограничения
 — Как понять, что результат достигнут?
— Когда вы думаете, не пора ли снять ограничения, спросите себя: а маски всем доступны? А тестирование получает каждый, у кого есть симптомы ОРВИ? А за больными ОРВИ вы можете следить, чтобы они из дома не выходили? Можете ли вы выявлять и контролировать контакты зараженных? Если на эти вопросы ответ положительный, тогда можно думать об ослаблении ограничений. А плато недостаточно.

«Если мы не сможем подавить вспышку, будет страшно, но недолго»
— Как далеко мы можем относительно точно предсказывать будущее с помощью математического моделирования?
— Если ваша цель точно предсказать будущее, например, с точностью плюс-минус 10% установить общее число умерших, то прогнозировать дальше, чем на три-четыре дня, я бы не рискнул. Если же мы обсуждаем сценарии, которые в принципе могут быть в нашей ситуации, и как будут влиять принятые нами меры на ситуацию, но очень приблизительное понимание, чем мы рискуем и что мы можем выиграть с допущениями в два-три раза в каждую сторону, — то делать такие оценки можно на всю протяженность эпидемии, сколько бы она ни длилась. То есть базовые, хотя и очень грубые реперные точки могут быть долгосрочными, а точные количественные показатели вряд ли можно прогнозировать дальше, чем на неделю.
В какой-то степени это похоже на предсказание погоды. Сказать, сколько градусов будет в конкретный день, мы можем не дальше, чем на 10 дней вперед. Остальное будет полная ересь. Но при этом мы можем сказать, что 1 сентября в Екатеринбурге может быть +20 градусов, но вряд ли будет +35 или –20. Вот такие ориентиры мы можем задавать. С климатом мы все более-менее понимаем, где эти вешки стоят, а с пандемией — нет. Поэтому задача ученых, в том числе моя, скорее расставлять эти вешки, давать систему долгосрочных ориентиров, а не конкретный прогноз. Понимая, что в буквальном смысле эти сценарии не сбудутся.
— Можем ли мы понять, когда все это кончится — в масштабах мира, страны, региона или хотя бы конкретного города? Какие сценарии у нас есть?
— Мы не знаем, получится ли вакцина и насколько быстро она получится. Оптимистический сценарий заключается в том, что мы сейчас подавим нынешнюю вспышку, что может занять несколько месяцев — 2–3 месяца, может, больше. А потом будем сидеть на изготовке, сможем выходить на улицы, но не вернемся в полной мере к нормальной жизни, а все время будем немножко настороже и будем отлавливать новые случаи заражения. Мы будем жить как на вулкане, но тем не менее жить. До тех пор, пока не появится вакцина либо лекарство.
Другой сценарий: мы все поймем в какой-то момент, что больше дома сидеть невозможно, болезнь распространяется и мы ее не подавили. Тогда эта штука пройдет пожаром, за два-три месяца. Будет страшно, но недолго. Мы останемся с большим количеством умерших, достаточно тяжелой травмой для всех, но все это кончится. Это плохой сценарий.
Промежуточный сценарий заключается в том, что полтора года мы просидим, но вакцина не появится. Что будет в таком случае, я загадывать не берусь.
— Есть версия, что мы досидим максимум до сентября, а дальше, если не появится вакцина, все выйдут на улицы.
— До сентября вакцина в достаточном количестве не появится. Просидеть два года в локдауне мы не сможем, это очевидно. Если мы не сможем контролировать ситуацию не локдаунными мерами, то да, мы свалимся в плохой сценарий. Поэтому мне кажется, что стоит во время этих ограничений научиться тестировать и сдерживать вспышку. Даже не самая работающая бюрократия, как наша, понимает, что нужно что-то делать, и готовность к ситуации выше, чем была полтора месяца назад. Может быть, за полтора-два месяца, которые мы еще в состоянии просидеть взаперти, мы что-нибудь и сможем придумать. На это и есть надежда.
Хочешь, чтобы в стране были независимые СМИ? 

Блог эксперта

Мнение эксперта может не совпадать с мнением редакции

Эксперты

Сергей Беседин , Писатель
Сергей Беседин Писатель

Как по мановению волшебной палочки, улетучилось с полок все разнообразие сыров, испарился безлактозный творог. В общем, воплотилась в жизнь фантазия Владимира Сорокина о том, что русскому человеку каждого продукта достаточно по два артикула - иначе он устанет выбирать.

Игорь Николаев, директор Института стратегического анализа
Игорь Николаев директор Института стратегического анализа

Вторая волна — еще один шок для российской экономики. Наш прогноз: мы можем иметь минус 10% ВВП по итогам года, а то и больше.

Алла Дворецкая, Завкафедрой экономики и финансов РАНХиГС
Алла Дворецкая Завкафедрой экономики и финансов РАНХиГС

Все последние десятилетия доллар остаётся стабилизатором и балансиром мировой финансовой системы.

Николай Шабуров, Кандидат культурологии, профессор и руководитель Учебно-научного Центра изучения религий РГГУ
Николай Шабуров Кандидат культурологии, профессор и руководитель Учебно-научного Центра изучения религий РГГУ

Чтобы уменьшить конфликты на Северном Кавказе, нужно прислушиваться к религиоведам.

Релизы
Развеян интернет-миф о "волшебной таблетке" из свекольного порошка

Развеян интернет-миф о "волшебной таблетке" из свекольного порошка

На смену мифам о невероятной пользе ягод годжи и семян чиа пришла новая вариация историй о "волшебной таблетке". Панацеей назвали свекольный порошок.

В Буденновске нетрезвый водитель семь раз пытался обмануть алкотестер

В Буденновске нетрезвый водитель семь раз пытался обмануть алкотестер

Накануне вечером при несении службы на территории Буденновского района нарядом ДПС была замечена иномарка, водитель которой лихо промчался мимо экипажа.